Поль Сезанн / Выставка на улице Лаффит (1895)

В 1895 году государство должно было вынести решение по вопросу о поступлении в Люксембургский музей завещанного Кайеботтом наследства.

В числе принадлежавших ему картин имелось несколько Сезаннов, в частности „Купальщики“, некогда подаренные Кабанеру и затем, после его смерти, приобретенные Кайеботтом за триста франков — цену, непомерную по тому времени. Но Кайеботт никогда не считался с ценой, если ему нравилась какая-нибудь картина.

Когда Сезанн узнал, что его „Купальщики» попадут в Люксембург—преддверие Лувра, у него вырвался крик сердца: „Теперь-то я нагажу этому Бугеро!» Слова эти, получившие огласку, имели большой успех, если не считать высших сфер, где их сочли верхом неприличия. Сезанну отомстили тем, что постановили не передавать „Купальщиков» в Люксембургский музей, — решение,

на которое втайне рассчитывало министерство изящных искусств, дабы счесть себя свободным от кошмарной перспективы получить полностью коллекцию Кайеботта. Дело в том, что, согласно точному смыслу завещания, эта коллекция должна была быть либо целиком отвергнута, либо целиком принята.

Однако никто не предвидел безразличного отношения со стороны наследников Кайеботта. Эти последние в своем уважении к „смыслу» намерений дарителя считались с поставленным им условием, не придерживаясь „буквы» завещания. Таким образом администрация министерства изящных искусств сочла себя принужденной откровеннее раскрыть свои карты. Ссылаясь на недостаток места и на правильно учтенные интересы самих художников, она отвергла восемь Монэ, трех Сислеев, одиннадцать Писсарро, одного Манэ и двух других Сезаннов: „Букет цветов» и „Деревенскую сцену», — всего двадцать пять картин. Таким образом собрание Кайеботта оказалось уменьшенным почти наполовину. Это уже не был триумфальный въезд импрессионистов в Люксембургский музей; но друзья „хорошей живописи» остались непримиримыми: разве профессора Академии художеств не угрожали своей отставкой!

Пыл и шум, вызванные этой историей, еще больше укрепили меня в моем давнем намерении устроить в Париже выставку произведений Сезанна. Писсарро, у которого было несколько лучших полотен мэтра, немедленно предложил предоставить их мне с одним только условием, чтобы автор дал на это свое согласие.

Увы! Трудность состояла в том, чтобы разыскать этого автора! Я узнал, что его видели пишущим в лесу Фонтенбло, и не преминул обследовать эту местность. В конце концов в Авоне мне сообщили: „Сезанн жил здесь, но вот уже почти три месяца, как он отсюда уехал“. Куда — оставалось неизвестным. На мой вопрос: бывал ли Сезанн у местных жителей? — мне могли лишь ответить, что художник получил однажды маленький пакет из писчебумажного магазина в Фонтенбло. Тогда я бросился к местным писчебумажным торговцам и в конце концов отыскал того, о ком шла речь. От него я узнал, что Сезанн действительно имел мастерскую в Фонтенбло. Мне казалось, что я близок к цели; но собственник мастерской сообщил мне, что его съемщик возвратился в Париж и адреса его он не помнит. Единственное обстоятельство, сохранившееся у него в памяти, было то, что улица, на которой теперь жил Сезанн, носила имя святого в соединении с именем какого-то животного. Я перелистал без всяких результатов список парижских улиц.

Страницы: 1 2

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.