Поль Сезанн / Мое посещение Сезанна (1896)

Во время обеда, к которому я был приглашен, Сезанн проявлял большую веселость. Что меня особенно поразило — это его крайняя вежливость, его манера обращения к соседям с самой ничтожной просьбой. Его любимым выражением было: „Простите пожалуйста!» Несмотря на такую вежливость и добродушие, я старательно следил за своими словами, боясь вызвать вспышку гнева Сезанна, всегда бывшую у него наготове. И все-таки мои предосторожности не предохранили меня от „ложного шага”. Речь зашла о Гюставе Моро. Я сказал:

— Повидимому он превосходный профессор.

В момент, когда я начинал говорить, Сезанн как-раз подносил стакан ко рту; он застыл со стаканом в руке, между тем как другой рукой сделал трубку, чтобы лучше слышать, так как был слегка туг на ухо. До него ясно дошло это слово „профессор», вызвавшее в нем нечто в роде электрической разрядки:

— Все профессора, — воскликнул он, так яростно поставив свой стакан, что тот разлетелся вдребезги, — это скоты, кастраты, с. д…..; у них ничего нет в брюхе!

Я был сражен. Сезанн же сначала пришел в замешательство при виде разрушения, которое он произвел; затем, нервно рассмеявшись, продолжал, возвращаясь к Гюставу Моро;

— Если этот изысканный эстет не пишет ничего, кроме всякой рухляди, то это потому, что его художественные образы подсказаны ему не впечатлениями от природы, а картинами, виденными в музеях, и даже просто тем философским духом, который проистекает у него от чрезмерного знания излюбленных мэтров. Я бы хотел, чтобы этот славный человек попал в мои лапы; я бы внушил ему самую здоровую, самую целительную и единственно правильную мысль о развитии искусства в контакте с природой. Вся суть в том, мосье Воллар, чтобы освободиться от школы, от всяческих школ! Ведь Писсарро был прав. Правда, он заходил немного слишком далеко, утверждая, что надо сжечь все некрополи искусства!

Минуту спустя было названо имя одного молодого уроженца Экса, только-что получившего степень бакалавра наук в Париже. Желая оказать уважение Эксу, а также обрадовавшись случаю сказать нечто до такой степени банальное, что исключало бы возможность какой бы то ни было критики, я изрек:

— Экс должен гордиться тем, что он дал жизнь будущему ученому.

Сезанн-сын сделал мне знак; я не старался вникнуть в его смысл в тот момент, но, выходя из-за стола, я получил объяснение этому жесту:

— Мой отец, — сказал молодой человек,— питает ужас к ученым; он считает, что ученый стоит профессора.

К счастью, в этот вечер не было ни ученых, ни профессоров, так что все шло превосходно; во время остальной части обеда снова продолжался разговор о живописи и литературе.

Сезанн шумно выражал свое восхищение картинами Курбэ, „если не говорить о том, что у него немного тяжеловатая выразительность». Я заговорил о Верлэне; в ответ Сезанн встав процитировал следующие стихи*:

О, милая моя, напоминать вам надо ль,
Как мы в один из летних дней
Увидели па повороте падаль
На ложе жестком из камней?
Как любострастница, задрав высоко ноги,
Соча горячий сок ядов,
Она раскинула лениво на дороге
Бесстыдных недр зловонный зев… **

___________________

* Начало стихотворения Бодлэра «Падаль» из его книги „Цветы зла“.
** Перевод сделан М. Кузминым.

Страницы: 1 2 3 4

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.