Поль Сезанн / Сезанн пишет мой портрет (1896 — 1899)

Он мечтал неизменно об одном — о салоне Бугеро, как преддверии к Лувру, который он считал единственным пристанищем, достойным своего искусства.

Сезанн употреблял для живописи очень гибкие кисти, напоминающие хорьковые и куньи; после каждого мазка он макал кисть в фарбтигель со скипидаром. Сколько бы у него ни было кистей, он все их перепачкивал в течение сеанса и сам перепачкивался до такой степени, что однажды, когда он возвращался „с мотива», экские жандармы предложили ему предъявить свои документы. Сезанн клялся, что он — местный житель; те утверждали, что они его не знают. „Ах, я сожалею об этом!» —сказал тогда художник с таким акцентом, что все сомнения жандармов улетучились. Уж этот действительно был уроженец Экса!* Прочность сезанновской живописи объясняется способом его работы. Он не писал сплошным тестом, но накладывал друг на друга слои краски, тонкие как акварельные мазки, так что краска моментально высыхала: не было основания опасаться того внутреннего процесса в тесте, который приводит к трещинам, когда верхние и нижние слои высыхают не одновременно.

Я уже упоминал о том, что Сезанн не любил, чтобы смотрели, когда он пишет. По этому поводу Ренуар, который во время пребывания в Жаз де-Буффан сопровождал Сезанна „на мотив», рассказал мне, как далеко заходила нетерпимость художника в этом отношении. Одна старая женщина имела обыкновение устраиваться со своим в вязаньем в нескольких шагах от Сезанна. Уже самый факт этого соседства приводил художника в состояние исступления. Как только он ее замечал,— а его живые, проницательные глаза обнаруживали ее еще издалека, — он вопил: „Идет старая корова!» и, несмотря на все попытки Ренуара удержать его, яростно укладывал свои вещи и исчезал. Можно себе представить его гнев, когда он бывал застигнут врасплох с кистью в руке!

Однажды, когда он работал за городом вместе с неким молодым живописцем Ле-Байлем, которого он поместил перед собой, чтобы тот не смотрел на него, какой-то прохожий, бесшумно подойдя, сказал громким голосом: „Мне больше нравится то, что делает молодой!» Сезанн тотчас же покинул свое место в ярости, что его увидали за мольбертом, и вместе крайне раздраженный замечанием прохожего малого; но все же он продолжал верить, что публика компетентна в области живописи. Однако не приходится сомневаться, что, слыша, как Сезанн жалуется на свое бессилие воплотить свои замыслы, эта публика, состоящая из профанов, к суду которой он взывал, должна была кончить тем, что обнаружить и его работах некоторое отсутствие уверенности и себе. Когда кто-то высказал мысль, что эта особенность объясняется ненормальностью зрения художника, Сезанн нашел в этой хитроумной догадке новый предлог для того, чтобы настаивать на своем мнимом бессилии передавать видимое. И разве Гюисманс со своей стороны не санкционировал легенды о прирожденном дефекте фения Сезанна, когда он высказывал о нем следующее суждение: „Художник с больной сетчаткой, который благодаря крайне обостренной восприимчивости своего зрения открыл горизонты нового искусства»**.

_______________

* Сезанн говорил с сильным местным провансальским акцентом.
** Гюисманс — «Certains». — Прим. автора.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.