Поль Сезанн / Сезанн пишет мой портрет (1896 — 1899)

Если в течение сеанса Сезанн не позволял мне произнести ни одного слова, то сам он охотно говорил, пока я приготовлялся к позированию, и в те короткие минуты отдыха, которые он мне предоставлял.

Однажды утром, придя к нему, я застал его громко хохочущим. Он прочел в „Le Pelerin», что публике предлагались акции Сосновицы, — слово, которое он произносил как Соусновис.

— Эти люди обанкротятся, — сказал он,— публика не настолько глупа, чтобы покупать что-либо, имеющее такое название!

Поль Сезанн. Убийство. 1870

Спустя некоторое время я застал Сезанна озабоченным: акции поднялись.

— Видите ли, мосье Воллар, они нашли слабых людей. Жизнь — страшная вещь!

Затем со спокойствием и той особой умиротворенностью, которая свойственна человеку при виде, как другие здорово влопались, в то время как сам он находится в безопасности, он прибавил:

— Я, который мало практичен в жизни, я опираюсь на мою сестру, а она опирается на своего духовника, иезуита (это люди очень крепкие), который в свою очередь опирается на Рим.

Слыша, как этот великий живописец находит удовольствие в подобного рода ребячествах, и видя, как он с места в карьер принимает на веру что угодно, поверхностные наблюдатели легко испытывали искушение использовать к своей выгоде такую «наивность»; но когда Сезанн спохватывался,— а он всегда спохватывался, — он показывал когти и зубы и, избавившись от непрошенного вмешательства, торжествующе произносил свою любимую фразу: «Негодяй, он хотел поймать меня на удочку!»

То, что Сезанн производил впечатление податливого человека, не было с его стороны намеренной мистификацией. Разве не говорил он сам о себе:

— Лишь много времени спустя после того как произошло какое-нибудь событие или как в моем присутствии высказали какую-нибудь мысль, я могу дать себе ясный отчет в ее характере и в ее значении.

Мне говорили, что Сезанн делает из своей модели раба. Я это слишком хорошо знаю по собственному опыту. С того момента как он делал первый мазок кистью и вплоть до конца сеанса он обращался с моделью, как с обыкновенным натюрмортом. Он очень любил писать портреты. «Лицо,— говорил он, — это вершина искусства». Если он не писал портреты в большем количестве, то это объяснялось трудностью найти модели столь покладистые, как я. Таким образом от автопортретов и ряда портретов жены и некоторых услужливых приятелей (в те времена, когда Золя верил в Сезанна, будущий писатель согласился позировать ему для «ню») он перешел к писанию преимущественно яблок и еще больше цветов, так как они не портились по той простой причине, что были сделаны из бумаги.

Страницы: 1 2 3 4 5 6

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.