Вацлав Нижинский

Прыжок Томаша Нижинского помнили в семье, как предание и как наследство.

Предание гласило, что в конце зимы 1889 года труппа Луковича, разъезжая по югу России, остановилась в Киеве. Город справлял масленицу, театры устраивали маскарады с лотереями, танцами, выступлениями актеров. Томаш, непременный участник маскарадов, обычно не торопился к беременной жене, сидевшей дома с двухлетним сыном Станиславом. 28 февраля он задержался до разъезда, когда устроители стали бросать со сцены в зал неразыгранные в лотерее вещи. В воздух взлетела серебряная стопка, и Томаш, прыгнув, поймал ее на лету. Вернувшись домой, он узнал о рождении второго сына. Мальчика нарекли Вацлавом, а стопку отец подарил ему «на счастье». Она сохранялась как реликвия. Но реальной ценностью от вскоре покинувшего семью Томаша Нижинского остался все-таки прыжок. Его унаследовали Вацлав и Бронислава, родившаяся еще через два года, а в третьем поколении — их дочери.

Впрочем, родители маленьких Нижинских знали, что наследства скопить не придется. Бродячая жизнь этого не сулила. Киев вновь сменили Одесса, Харьков, Минск. Июль застал в Москве, гастролерами летнего театра Зоологического сада. Потом был Ростов. Лишь через два года попали в Варшаву, где наконец крестили Вацлава, получив за долгую проволочку выговор строгого ксендза.

Детям случалось бывать без присмотра. За это поплатился Станислав. Шестилетним мальчиком он высунулся из окна на звук заигравшей шарманки, потерял равновесие и упал на мостовую. Он сохранил физическое здоровье. Но считалось, что именно с того дня остановилось его умственное развитие. Постепенно деградируя, Станислав, еще молодым, окончил жизнь в больнице для душевнобольных.

Притом дети были счастливы. Мать отдавала им все свободные от театра часы. В каждом наспех устроенном жилье она умела создать видимость прочности и уюта. В театр она детей тоже часто брала. Сначала по необходимости. После — чтобы порадовать. Имелась также далекая цель. Детей ждала карьера танцовщиков, а Элеонора Нижинская, должно быть, полагалась на мудрость речения «привычка — вторая натура».

Театр и танец действительно вошли в плоть и кровь Вацлава и Брониславы Нижинских. Вошли в обычаях бродячей, провинциальной, но вовсе не чуждой профессионализму труппы. При общей пестроте репертуара балетные спектакли были там добротны. Кроме «Катарины», шел комический балет Пуни — Oгe «Роберт и Бертрам, или Два вора», а также коренной польский балет Яна Стефани — Мориса Пиона «Крестьянская свадьба» — старые знакомцы столичных сцен. Для участия в этих балетах требовалась серьезная подготовка. Ею обладали выученики варшавской балетной школы. Ежедневные репетиции и спектакли не отменяли для них тренировочных занятий. Потому правила балетного экзерсиса стали рано известны брату и сестре Нижинским.

В 1912 году интервьюер парижского журнала «Я знаю все» спросил у знаменитого Вацлава Нижинского, когда тот начал танцевать. Неразговорчивое «чудо русских сезонов», Нижинский ответил на редкость для себя пространно: «Мои родители считали таким же естественным учить меня танцевать, как ходить и говорить, и даже моя мать, конечно помнящая о моем первом зубе, не скажет, когда был мой первый урок». Столь же естественным было у сына желание учиться танцу. Даже не желание, а потребность, такая же, как потребность дышать. Эта настоятельная потребность заставляла и позволяла заниматься где угодно.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.