Вацлав Нижинский

2

Нижинский проделывал упражнения на палубе океанского парохода с той же легкостью и точностью, что и везде. Когда актеры дягилевской труппы, плывшие в Южную Америку, последовали примеру первого танцовщика, выяснилось, что палуба вовсе не пол танцевального зала: даже совсем незаметная качка выбивала ее из-под ног.

Потребность танца мучила, если ее нельзя было осуществить. Но она и облегчала удары судьбы. Первым таким ударом был переход от беззаботного бродяжничества к распорядку казенной школы.

Томаш Нижинский завел другую семью. Элеонора повезла детей в Петербург — цитадель балетного искусства.

Образ южных городов, зеленых, солнечных, крикливо-радушных, померк. Его заволокло туманом столицы. Вдоль улиц тянулись ряды коричнево-красных «кирпичного цвета» домов. По лестнице, где пахло щами и кошками, надо было спуститься во двор, чтобы из него попасть на Моховую улицу. Пройдя по ней и свернув у цирка, можно было подойти к Театральной улице. Но можно было свернуть к Пантелеймоновской и выйти на неожиданно пустынный простор.

Здесь открывался другой Петербург, величественный, неприступный. Длились аллеи Летнего сада, где сторожа отметали к подножиям статуй желтые, коричнево-красные листья. Статуи тоже тянулись рядами; в ровных промежутках сквозили позы из заколдованного танца. Под музыку падающих листьев и первого снега танец оживал: в колыханиях мерного ритма статуи начинали расходиться, сближаться, кружить… На другом берегу Мойки две огромные статуи охраняли лестницу замка. Он был цвета запекшейся крови, увенчан шпилем и смотрел на пыльное поле. В конце поля, за памятником, мелковатым для этакого размаха, вспухала Нева. За Невой снова был шпиль, только не замка, крепости.

Будничный и парадный, Петербург был недружелюбен. Театральная улица прятала за парадностью будничность. Завтрашние питомцы казенной Терпсихоры проходили к ее подъезду сквозь строй зеркально отражавших друг друга колонн, полукруглых и квадратных окон. Некоторым это раз навсегда внушало почтение. Некоторых бросало в дрожь.

Артистизм предполагает нервность, а Вацлав Нижинский был артистичен сызмальства. Но дрожь спрятал, только сосредоточился, замкнулся и притих. Экзаменаторы не заметили дрожи, но не нашли и артистизма. Напротив, мальчик показался им глупым. Потупив свои монгольские глаза, приоткрыв рот, он сторонился других детей, начисто лишенный их щенячьей непосредственности.

Маленьких рекрутов вводили в зал по нескольку. Там, во всю ширину огромного зеркала, стояли столы, накрытые зеленым сукном. За столами сидели генералы петербургского балета, отражаясь затылками в зеркале, где поступавшие могли разглядеть и себя, совсем, правда, уменьшенными дальностью. Но смотрели они на сидевших в центре двух старцев. Один, с выправкой прямо военной, выглядел важно и строго. К нему обращались вполголоса, величая Мариус Иванович. Сосед его был долговяз и вертляв, спорил пронзительным голосом. Но серьезные дамы и господа, заглядывая на него друг из-за друга, тоже уважительно с ним соглашались. Среди них Вацлав узнал человека, который час назад, на докторском осмотре в лазарете, внимательно ощупал его ноги и, взяв за подбородок, смешливо заглянул в лицо. Человек был невысок, поджар и хотя явно молод, слегка уже лысоват. Вацлав удивился, услышав, что это первый танцовщик Мариинского театра — Николай Густавович Легат.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.