Вацлав Нижинский

Теперь он удивился еще больше, когда вдруг Легат направился к нему. Уже велели отойти направо подвижному, сверкавшему итальянскими глазами Георгию Розаю, миловидному Анатолию Бурману и пяти другим мальчикам. Остальных, явно не одобрив, отправили к высокой кафельной печке. Вацлав стоял посреди зала один, сникая под взглядами и всем существом поверив в провал.

Он с трудом сообразил, что Легат приказывает ему отойти подальше, разбежаться и прыгнуть, но заметил, что суетливый старик раздраженно пожал плечами. Машинально попятившись, мальчик увидел, как Легат поднял руку, дал знак, и, уже на бегу повинуясь новому взмаху руки, взлетел.

Первые зрители полета Вацлава Нижинского являли собой первоклассных знатоков. Но и они поразились той метаморфозе сознания, что озадачивала потом многих. В беге мальчик сбросил апатию. Его тело, только что неуклюжее, стало пружинисто-гибким, будто послушное инстинкту тело тигренка. С идеальной координацией сил, безупречно поймав ритм, мысленно заданный Легатом, он оттолкнулся от пола и на мгновение повис в воздухе. Повис в позе, еще не подвластной классическому балетному канону, но захватившей жрецов этого канона своей естественной красотой.

Природа нередко взимает пошлину за свои дары. Дав Нижинскому волшебную естественность танца, она отказала ему в житейской естественности. Самим собой ему случалось бывать редко даже мальчиком. Позднее танцовщиком Нижинским восхищались тысячи, подлинной личности Нижинского почти не знали.

Вот и тут, плавно опустившись, на долю секунды сохранив в остановке отзвук полета, мальчик вернулся в туповатое равнодушие. Так, по крайней мере, показалось большинству его судей. Однако Легат что-то быстро спросил у сердитого старика, назвав его Христианом Петровичем. То был Иогансон — учитель почти всех, кто сидел сейчас за столом. Он закивал, и Легат, отходя, махнул последнему из мальчиков в сторону принятых.

Элеоноре Нижинской сказали, что 20 августа 1900 года ее сына зачислили приходящим. С одной стороны, это обрадовало, потому что оба боялись разлуки. С другой — огорчило, потому как денег было в обрез, а расчет на казенное содержание не оправдался.

Когда в сентябре начались занятия, вышло, что так все же лучше. Дома Вацлав отдыхал от одиночества, тяготевшего над ним в школе. Через два года его перевели в интернат. К тому времени он к одиночеству привык, но оно сохранилось на все школьные годы. Однокашники быстро окрестили «япончиком» скуластого, раскосого мальчика. Прозвище осталось за ним до выпуска и зазвучало особенно обидно, когда Россия вступила в войну с Японией. Свойственную детям жестокость к непонятному возбудили и необщительность дичка, и говор с неправильными, польскими ударениями. Потом появилась причина поосновательнее: танец ученика Нижинского исключал всякую возможность соперничества.

А здесь танец был мерилом отношений. Завоеванное в нем перекрывало любые грехи. Грехов же хватало. Шалуном, правда, Нижинский не был, но науки не давались ему даже в скромных размерах школьной программы. Сидя за партой, он вечно где-то витал мыслями, а многие учителя считали, что мыслей и вовсе нет, судя по безучастному, хотя порой напряженному, взгляду ученика. В природу странности они не вникали. Задавали «от сих до сих» и привычно ставили плохие отметки, зная, что Нижинскому все сойдет, благо Бог дал способное тело. Да и как могли учителя арифметики, географии или чистописания понять натуру странного ученика, натуру не разгаданную мастерами искусства, знавшими Нижинского уже в пору его славы?

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.