Вацлав Нижинский

3

Тамара Карсавина, танцовщица, чей интеллект ценили европейские снобы, деликатно намекала на умственную ограниченность своего партнера Нижинского. Александр Бенуа, художник, влюбленный в искусство дальних эпох, объявлял, что Нижинский идеально воплощал его замыслы, и… удивлялся тому, зная «тупость» Нижинского. Только Дягилев, не мастер сам, но творец мастеров, сразу угадал Нижинского. Угадал редчайший дар художнической интуиции — подлинную природу личности. А для многих мастеров, тоже пользовавшихся этим даром, гений Нижинского так и остался непознанной «вещью в себе».

В школе вообще долго не знали о его способности к перевоплощению. Главный соперник по классу — Розай ревновал Нижинского к наставникам танца, предпочитавшим «япончика» по сугубо профессиональным причинам. Розай тоже обладал незаурядным прыжком, совершенствовал его настойчиво, рьяно. С веселой злостью разрезая воздух, сочетая в полете смелые положения тела и ног, он добивался виртуозности. Учителя одобрительно отмечали склонность Розая к гротеску. Но в похвале таился обидный привкус. Ведь в школе превыше всего ценили академизм. А мерой академизма была ясность линий, строгость пропорций, плавность переходов. Идеальную гармонию танца, его кристально чистую традицию блюли поколения танцовщиков.

Первыми учителями, с которыми встретился класс, были братья Легат. Их артистическая семья вела свою родословную с 1840-х годов. Дед, Иоганн Легат, содержал масленичные балаганы на Марсовом поле. Отец, Густав Легат, стал солистом императорского балета в Петербурге и Москве. Он безжалостно воспитывал в сыновьях почтение к правилам классического танца. К концу 1880-х годов старший — Николай и младший — Сергей получили первые роли в балетах Мариинского театра. О них говорили: братья-неразлучники. И действительно, они дружно делили работу и досуг. Оба безупречно владели своим искусством, были музыкальны и отлично рисовали. В труппе братьев любили за общительный нрав, за юмор. Их карикатуры на сослуживцев были никому не обидны, потому что обнажали издержки классического стиля у одних, склонность его засушить — у других. На сцене и в классе Легаты незыблемо охраняли стиль в его беспримесных формах.

Оттого сначала Сергей Густавович, затем Николай Густавович отличали Нижинского за полную верность стилю. Ритуал урока мальчик совершал на редкость внимательно. Главное же, он сообщал уроку черты совершенства. Сразу схватив заданное, он высвечивал подробности, как бы доказывая целесообразность и смысл целого. Ничто не сминалось, не пропадало, и даже подсобные движения, какой-нибудь рreраrаtion или glissade, проступали отчетливо и законченно. Классный этюд, им исполненный, становился подобен этюду, разыгранному искусным музыкантом, когда каждая нота отшлифована и за абстрактным совершенством этого этюда как будто не существует ничего. Так, в сущности, и было. Все-таки Нижинский невольно своих учителей обманывал. Обманывал потому, что образ идеального школяра был для него покуда единственной реальностью искусства. Он сбросил с себя этот кокон легко, как только вышел на сцену. Там возникла множественность обличий, что потрясала зрителей. Однако для иных академистов образ Нижинского в классе остался вершиной его мастерства. Отчасти для Николая Легата, потому что Сергей погиб в 1905 году и Нижинского на сцене вообще не увидел.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.