Вацлав Нижинский

4

Мазурка шла в дивертисменте «Пахиты», венчавшем благополучную развязку балетной драмы. В театр детей привезли заранее, но не выпускали из уборных до звонка в исходе последнего антракта. Они спустились по лестнице на сцену — оловянные солдатики в синих, шитых золотом мундирчиках, в сдвинутых набок шапочках-конфедератках, с кружочками румянца, которыми дежурный воспитатель, не слишком стараясь, размалевал их щеки.

Залитая огнями сцена, с полом, покато спускавшимся к изнанке занавеса, кишела людьми в балетных костюмах и житейской одежде. Они ходили, вертелись и прыгали, проверяя трудные места партий, просто «разогревали» ноги, взявшись рукой за перекладину пожарной лестницы в кулисах. Кто-то рассматривал публику через проделанный в занавесе «глазок». Среди всей этой сутолоки заколесил вдруг кривоногий человек — бутафор и усыпал сцену желтой пудрой канифоли. Помощник режиссера озабоченно захлопал в ладоши, покрывая разноголосый говор, объявил, что дирижер прошел в оркестр, и потребовал освободить сцену. Она опустела.

Действие начал церемонный выход гостей на свадебном бале. Прошествовав к рампе, они растекались в стороны, образуя в стоящих и сидящих группах фон для танцев. Одним из первых номеров, как закуска перед солидными блюдами, шел умилительный пустячок — детская мазурка. Балетоманам предстояло взвесить и оценить артистизм балерины, достоинства техники — ее и соперничающих с ней солисток. Пока же они благодушествовали, созерцая забавное усердие малюток.

Кавалер первой пары стремительно и четко выбрасывал в каждом шаге ногу и вел даму, то опускаясь перед ней на колено, то поворачивая ее с галантностью — под стать самому Феликсу Кшесинскому. Контрасты темпов мазурки, подстегивающих и сдерживающих исполнителей, ее ход, одновременно скользящий и дробный, будто сидели в крови этого мальчика. Но то, что он проделывал всерьез, так не вязалось с его возрастом и с обликом кукольного солдатика…

Танец умилил публику. Режиссер несколько раз выпустил детей кланяться. Сияя и конфузясь, они выбегали табунком, пытаясь разминуться, сталкивались друг с другом и спешили назад в кулисы. Там кто-то из актеров, смеясь, назвал Нижинского «молодцом-обезьяной». Слова обидно обожгли и залегли в тайниках сознания, хотя, казалось, забылись уже к следующему представлению «Пахиты». Эпизод вспомнился много позже уже как часть прожитого опыта и потому как внеличное. В ряду других впечатлений, он помог вскрыть бездну между внутренним и внешним, желаемым и сущим в вечер премьеры «Петрушки», когда, разрисовав щеки неровными пятнами румянца, актер Нижинский заглянул в отраженные зеркалом трагические глаза человека-куклы.

Путь к трагедии духа, мечущегося между сознанием гибельности жизни и невозможностью уйти от нее, был далек. Пока лишь наметился выход из детства.

Оно было небогато событиями, и пустяковые иногда странно смыкались с значительными: скорее всего опять-таки потому, что переплетались не сами события, а как бы упавшие от них тени впечатлений и чувств. Например, почему-то мысль о насилии объединяла два не близких и не равнозначных воспоминания.

Первое относилось к осени, когда воспитанника Нижинского зачислили в интернат. Теперь, после летней свободы, ему пришлось подчиниться регламенту ранних подъемов по звонку и прогулок парами под надзором воспитателя. Пришлось испытать тоску вечеров, угрюмую тоску подростка, неспособного на легкие контакты со сверстниками. И пришлось надеть казенную куртку, в сущности мундир, на стоячем воротничке которого были вышиты лиры.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.