Вацлав Нижинский

Другие этим мундиром гордились. Нижинского он стеснял, лишая чувства свободы, жившего в теле и распоряжавшегося им — чутким и гибким. Второе воспоминание, в отличие от первого, было связано не с длительным периодом быта, а со случайностью.

Вацлаву шел тогда шестнадцатый год. Он учился в старших классах и пользовался относительной независимостью. Как-то, в середине зимы, ему позволили навестить мать, которая жила одиноко, потому что Бронислава тоже поступила в балетную школу, а Станислав содержался в клинике для душевнобольных.

Получив отпуск, Нижинский сбежал по лестнице в раздевалку, где швейцар выдал ему пальто с лирами в петлицах, которое сделало его похожим на студента. Он вышел боковой дверью во двор училища, прошел на площадь к Александринскому театру, обогнул Екатерининский сквер и оказался на Невском проспекте. Ему хотелось свернуть оттуда направо, к Фонтанке, но он попал в толпу. Люди двигались не как всегда, то есть — в разных направлениях, а в одном, и не походили на тех господ, каких привычно было видеть на Невском, потому что были просто одеты и словно чем-то общим озабочены.

Идти можно было только туда же, куда и они, в сторону Адмиралтейства. И Нижинский пошел, постепенно относимый к центру странного шествия, оттого что надеялся, пробравшись на ту сторону Невского, свернуть на Садовую улицу.

Ему это почти удалось. Но у самой Садовой ровный людской поток дал рябь, потом вскипел воронками, где-то рядом застучали по торцам копыта. Почти сразу над головой мальчика навис конский круп, из-за него свирепо оскалилось малиновое от мороза лицо…

След казачьей нагайки вдоль виска Нижинский сохранил с 9 января 1905 года на всю жизнь.

Нижинский перешел в класс Михаила Константиновича Обухова — молодого преподавателя у старших мальчиков. В школе знали о подрастающем воспитаннике, говорили, что у него какой-то необыкновенный прыжок. Но воспитанник был маловат ростом, и, хотя владел академическим танцем во всей чистоте форм, будущее его представлялось неопределенным.

В Мариинском театре танцовщики вообще давно уступили первенство танцовщицам. Среди изустных преданий балетного мира всплывали иногда имена Гаэтано и Огюста Вестрисов — кумиров парижской публики во времена пудреных париков, гавотов и пассакалий. Об Огюсте — сыне Гаэтано рассказал как-то один учитель, вспомнив «Письма русского путешественника», и мальчиков рассмешили слова: «Вестрис скакал как резвая коза», — которыми Карамзин характеризовал французского «бога танца». Был еще Луи Дюпор. Тот, говорят, гастролировал в России и погубил красавицу-партнершу Марию Данилову, схватившую чахотку от безнадежной любви. А еще даже раньше их всех был Тимофей Бубликов, который ездил в Вену танцевать Зефира при матушке Екатерине. Слыл за танцора неслыханного таланта, но ничего больше не было о нем известно.

Потом танцовщики словно бы стали стесняться собственного искусства, превращаясь в пантомимных актеров. Так повелось чуть ли не при балетмейстере Шарле Дидло, имя которого в петербургском театре чтили и через сто лет.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.