Вацлав Нижинский

Неудивительно, что чтили, если он заложил всемирную славу русского балета. Но странно: выучив многих танцовщиц, дав им главные роли в своих спектаклях, Дидло основал стипендию и завещал ее ученикам, а не ученицам. Эту стипендию получал сейчас Нижинский, — за танец, не за внешность балетного премьера. Напротив, в нем многое противоречило нормам такой внешности.

Недоставало не только роста. Постоянный контакт с танцем, — а у него с детства появилась привычка, чуть можно, пробовать и проверять движение, танцевальную фразу, целую вариацию, — чрезмерно развил мышцы. Крепкие и эластичные, как стальные пружины, они вздувались на икрах и особенно на бедрах, укорачивая пропорции ног. Да и весь он был приземист, что называется, крепко сшит, с плечами атлета, с широкими кистями рук. Лицо сохранило смуглость, раскосость, припухлые губы «япончика». Правда, глаза были хороши. В зависимости от света, они казались то непроницаемо темными, то серо-зелеными — прозрачными.

Словом, облик ученика Нижинского сулил ему будущее танцовщика, но вряд ли балетного премьера. Тому полагалось быть представительным, особенно с тех пор как танец стал для мужчины не так уж и обязателен, а главное сосредоточилось в пантомиме, где требовался аристократизм осанки, крупный и широкий жест, слегка утрированная мимика лица. Старожилы театра помнили еще в ролях этого амплуа таких китов, как Иогансон и Петипа. Первого — в образах лирического склада, вершиной которых был суховатый, но галантный граф Альберт в «Жизели». Второго — в ролях драматического характера: его Конрад в «Корсаре» заражал своим темпераментом и актеров, и зрителей.

Таланты обоих соединил в себе Павел Андреевич Гердт. Стройный, голубоглазый, белокурый, с точеными чертами лица, он тоже начал более чем полвека назад, и танцы его мало кто помнил. Зато говаривали: «Вы, нынешние, ну-тка!» — ссылаясь на его рыцарственных разбойников, элегантных принцев и пастушков, прекрасных, как Адонис. Правда, последние годы Гердт казался грузноватым в партиях «первых любовников», тем же, кто не мог корректировать памятью его пластические речи, даже немного смешным. Но в таких партиях он почти уже не выступал, а доказывал незаурядность своей актерской натуры в ролях пусть и характерных, однако ж прямо противоположных: от пылавшего злодейской страстью сарацина Абдеррахмана в «Раймонде» — до слабоумного и хилого вельможи Гамаша из «Дон Кихота».

Все-таки Гердт поражал не разносторонностью своих актерских созданий, а глубокой верой в значительность того, что случалось с его героями на сцене. Актер выходил туда каждый раз словно бы заново и наполнял правдой вошедшие в его плоть и кровь фразы. Столь долго бывший незаменимым, он часто получал новых партнерш, которые разнились по национальностям, темпераментам, манере и виртуозности танца.

Балерины… Любая из них почитала счастьем, если ее Альбертом, Солором, Зигфридом, Дезире был Гердт. Но любая из них, пусть на самый короткий срок, заставляла потесниться и превращалась в центральную фигуру: в ее действиях, в ее танцах сосредоточивался главный интерес зрелища. Не потому ли и был Гердт бессменен, что меняться ему не приходилось? Применяться — это другое дело.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.