Вацлав Нижинский

Горячиться, впрочем, не стоило. Фокин отказался от своих намерений, едва ему указали на их неуместность. Спорить было бесполезно, и учитель выстроил для своих учениц вполне академический опус, проявив притом изрядный вкус и знание канонов. Одну относительную вольность он все-таки изловчился протащить, благо участниками этой вольности оказались не выпускники.

Сюжет «Ациса и Галатеи» имел солидное балетное прошлое. Он проник в Россию с Запада в багаже иностранных балетмейстеров, которые затруднились бы сказать, кто первым из них вычитал у Овидия этот поэтический эпизод. В те давние времена сюжет был изменен в правилах легкого жанра, не допускавшего печальных развязок. Нимфа Галатея и ее возлюбленный, пастух Ацис, преодолевали по милости богов козни ревнивого Циклопа, чтобы в дивертисментных плясках отпраздновать счастливый союз. Танцовщик и балетмейстер Иван Вальберх вспоминал, что в конце XVIII века ему доводилось изображать Ациса в пудреном парике с буклями и в башмаках с пряжками, на красных каблуках. Фокин, займись он этим балетом двумя годами позже, когда состоялось его знакомство с художником Бенуа, наверно, стилизовал бы мифологическую тему под безделушку в духе рококо, что как раз не вызвало бы возражений со стороны начальства. Но пока он таких тонкостей не ведал, а поставил «Ациса и Галатею», как ставил Лев Иванов, то есть все в тех же презираемых им формах классического танца.

Роли Галатеи и Ациса поручили выпускникам: фокинской ученице Марии Горшковой и ученику Обухова — Федору Лопухову. Фокин сразу начал репетиции с центрального pas de deux героев. Времени до спектакля оставалось в обрез, а исполнители были неопытны. Однако дело понемногу двигалось.

Учитель знал сильные и слабые стороны своей хорошенькой ученицы, кокетливо-застенчивую природу ее танца. Превратясь в балетмейстера, он придумал для нее выигрышные позировки в ходе плавного адажио, в скольжениях и всплесках вариации и… неожиданно разрешил вариацию серией блестящих антраша, которые почти безукоризненно получались у юной Галатеи, твердившей их, словно молитву.

С Ацисом пришлось повозиться. В ученике Лопухове многое говорило о незаурядности — но не танцовщика, а личности. В его глазах, пронзительно ясных и дерзких, светился ум. Он понимал все с полуслова и, в сущности, партией овладел быстро, тем более что был редкостно музыкален. А вот тело, еще не ставшее телом мужчины, плохо ему подчинялось. Угловатость, свойственную переходному возрасту, явно тут затянувшемуся, усугубляло самолюбие. В разгар репетиций, когда Фокин, собирая спектакль, начал вводить ансамбль, самолюбие выпускника Лопухова получило серьезный удар.

В танцах ансамбля Фокин и позволил себе вольность, которой, собственно, никто не заметил. Он, может быть, сам не думал, что это вольность, а много позже, сводя счеты с соперником, вернее с его тенью, ибо соперник уже прочно укрылся в безумие, выдал за таковую вещь безобидную. Он намекнул в мемуарах на пляску фавнов в «Ацисе и Галатее» как на первое свое открытие. Оно было сомнительным, при том что истинных находок потом достало с лихвой. Просто Фокину важно было доказать путем сложных выкладок, будто «Послеполуденный отдых фавна», первый опыт Нижинcкого-хореографа, имел далекие корни в его, Фокина, дерзаниях.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.