Вацлав Нижинский

Между тем Петипа и Лев Иванов издавна выводили фавнов персонажами своих балетов. Фавны плясали в «Пробуждении Флоры», во «Временах года», в том же «Ацисе и Галатее». Их брали как некую краску, контрастно разрежавшую розово-белые и бело-голубые облака нимф, наяд и дриад балетной мифологии. Фавны, шаля с обитательницами лесов и рек или пугая их, всегда появлялись на сцене в одном и том же виде. По спискам костюмерных мастерских это выглядело так: «Трико и фуфайка коричневые, шкура коричневая (надевается через плечо), парик коричневый завитой с рожками». А из реквизита прилагалась свирель. Все это подобрали исполнителям фокинских фавнов, вместе с длинными, приличной густоты юбками и корсажами с рукавчиками фонариком для нимф, ибо к выпускным спектаклям новых костюмов не шили.

Пластика фавнов тоже имела традицию. Крадущаяся походка, мягкие прыжки с подогнутыми коленями, позы, в которых тело заворачивалось внутрь — вопреки развернутым позициям классического канона. Пластика эта относилась к жанру гротеска и вносила диссонанс в однообразную гармонию балетных пасторалей. Фокин из придуманных им новшеств вспомнил только одно: в финале фавны кувыркались через голову. Но пляска фавнов, действительно отмеченная на спектакле всеми, заинтересовала не тем, и Фокин крепко помнил это.

Он помнил первую ее репетицию и мальчиков, ждавших своей очереди, сгрудившихся у окна в зале. Помнил, что решил так и выпустить их группой и показал ход: разбежавшись, — в театре бег должен был начинаться далеко из глубины верхней кулисы, — следовало прыгнуть всем сразу, чтобы очутиться в середине зала. По-своему затея уже таила угрозу распорядку привычных мизансцен: начинающий балетмейстер расчел, что каждый прыгнет, как ему Бог дал, и, значит, плотное стадо фавнов рассыплется по всей сцене. Так оно и вышло. Только один из мальчиков, прыгнув, выбился вдруг из середины, словно повис над всеми, и опустился на пол, далеко опередив всех.

Обухов, заглянув посмотреть на своих учеников, стоял рядом с Фокиным. Он прикрикнул на «этого черта», чтобы следил за другими: мол, не на него же будет равняться оркестр. Фокин отвел Обухова рукой и подошел к провинившемуся. Тот вытянулся, как полагалось, в струнку, но глазами уперся в носки своих туфель. Фокин присмотрелся и, любопытствуя, показал ему неожиданно не прыжок, а замысловатую позу. Блеснув раскосыми глазами, мальчишка устойчиво присел на одной ноге, обвил ее другою, и в руках его словно появилась невидимая дудочка, которую он, блаженно о чем-то задумавшись, поднес к губам.

Фокин помнил это превращение нескладного школьника в полуюношу-полузверя, бездумно счастливого породившей его природой. Он помнил, что, быстро спросив у Обухова имя ученика, велел Нижинскому отойти пока в сторону. Велел, чтобы, размечая кордебалет, продумать танец солирующего фавна.

Этот незапланированный танец занял видное место в балете. Школа заговорила о прорезавшемся таланте задолго до выпускного вечера. Учителя и актеры начали заглядывать в зал: многие, правда, под предлогом посмотреть на Нижинского, хотели заодно разузнать, что делает Фокин. Но предлог избирали неспроста. И Лопухов-Ацис на долгую жизнь приревновал не к Фокину, хотя как хореограф оспорил потом его заветы, а к Нижинскому, чей успех задел честолюбие несостоявшегося танцовщика.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.