Вацлав Нижинский

Откровенно враждебен был Розай. Чем очевиднее обнаруживались преимущества «япончика», тем настойчивее вскипала злость честолюбивого соперника. Порой он лез в драку с темпераментом, достойным его итальянских предков, и воспитателям случалось разнимать сцепившихся противников. Остальные примирились, и кое-кто даже напрашивался на дружбу, предвидя, что потом она может пригодиться. Но с «япончиком» было легче подраться, чем вызвать его доверие. И Анатолию Бурману пришлось сильно покривить душой, расписывая в книге о Нижинском свои приятельские отношения с ним и с его семьей.

Семья была дружна, но посторонних в свой клан не пускала. Прежде всего не пускал сам Вацлав. Он так никогда и не привык к школьным сверстникам, хотя все к тому располагало: кровати, тесно поставленные в дортуаре, столы в столовой, за которыми сидели рядом на длинных скамьях, классы и раздевалки, где каждая парта, каждый шкаф предназначались для двоих. Обязанность быть вместе, наоборот, усугубляла его одиночество.

Ребенок, подросток, юноша все напряженнее сознавал свою несопрягаемость с другими. В критическую пору созревания несходство помыслов и чувств стало давать острейшую реакцию.

Эта пора протекала в училище особенно трудно оттого, что всякое общение между девочками и мальчиками запрещалось. Жизнь в разных этажах, встречи только на уроках бальных танцев и поддержки, да на репетициях под надзором воспитателей и классных дам — все обостряло ранние романы: во время танцев из руки в руку передавали скомканные записки, пользовались кодом улыбок, взглядов и знаков, при том, что уличенных наказывали. И неестественность запретов будоражила воображение. Вечерами воспитанники шептались по углам, открывая друг другу «стыдное». Нижинский боялся этих разговоров. Не думая заводить «предмет» на половине девочек, стесняясь и сторонясь их, он вынашивал некий смутный, но совершенный образ любви. Потому ему бывало страшно и скверно слушать мальчиков, которые, замечая это, нарочно щеголяли при нем грубостью.

Не умея дать отпор, он еще больше замыкался, перенося всю способность к любви и дружбе на мать и сестру. Обе принимали к сердцу его печали, восхищались его успехами, и обе знали, как он умеет смеяться. Плачущим его не видел никто.

Потом, в момент острой вспышки болезни, перед тем как навсегда оградиться от мира застывшей, безумной улыбкой, он писал в «Дневнике»: «Я плакал в душе, но слезы не появлялись… Я часто плакал в одиночестве и был счастлив иметь отдельную комнату. Я думал, что стал взрослым, потому что у меня была своя комната. В отдельной комнате я мог долго плакать».

Что значат эти слова? Быть может, в помутившемся сознании комнатой представлялся класс, где вечером, когда кончались уроки, можно было выплакаться вволю? Быть может, мать выделила ему комнату в бедной квартирке? А плакать заставляли люди, не понимавшие его одиночества, его тоски, его неумения быть таким, как все.

В 1906 году Нижинский возмужал и превратился из подростка в юношу. В характере появилась новая черта — заботливость, чувство ответственности за судьбу семьи. Появились и новые права считать себя взрослым.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.