Вацлав Нижинский

8

Николай Легат справедливо приписывал себе честь открытия Нижинского и пристально следил за ним, хотя сам в школе бывал теперь редко. Он занял место уволенного Петипа, и дела труппы отнимали много времени. В январе, например, обязали сочинить танцы в опере «Дон Жуан» для торжественного спектакля к стопятидесятилетию со дня рождения Моцарта. Далекий от мысли воскресить театральную эпоху композитора, Легат задумал балетный номер «Розы и бабочки» в любезных его сердцу формулах классического танца. Он выбрал четырех танцовщиц, из которых Ольга Преображенская была балериной, остальные — Агриппина Ваганова, Любовь Егорова и Анна Павлова — балеринами не числились, но роли их исполняли. Партнерами он назначил троих солистов: Самуила Андрианова, Адольфа Больма и Леонида Леонтьева. Четвертым был вызван воспитанник Нижинский.

Крытая галерейка соединяла училище с репетиционным залом. На общих репетициях труппы и школы зал бывал полон актеров. Он казался тесен, когда детей впускали попарно, чтобы сразу задержать в углу, около входа. А сейчас Нижинский попал туда один, там не было ни души, пространство чудилось огромным, как в кошмаре. Оробев, он чуть было не повернул обратно. Но отворилась дверь в противоположном конце, и вошли Преображенская и Ваганова.

Первая, рыжеватая блондинка с мелкими чертами лица, поправляя тугой корсаж над розовыми торчащими тюниками, привычно сводила назад сутуловатые лопатки. Вторая, темноволосая и зеленоглазая, выглядела крупней своей товарки, но лишь благодаря размашистым жестам и отчетливой походке сильно вывернутых наружу ног. На ней был голубовато-серый, покрытый блестками тюник, явно отслуживший свой сценический век.

Нижинский вздрогнул, вытянулся, шаркнул и поклонился по всем правилам балетного этикета. Ему милостиво ответили. Ваганова шепеляво и быстро сказала что-то, что заставило Преображенскую засмеяться, и обе, взявшись за палку, начали деловито приседать, меняя первую, вторую, пятую позиции.

Красавец Андрианов, распахнув дверь, пропустил вперед Егорову. На ее аккуратной фигурке все было прилажено — от тесемок на искусно проштопанных, чтобы не скользили, туфлях до новенького светло-голубого тюника. Она все же направилась к зеркалу и, критически себя осмотрев, стала расправлять на фуди затейливый бантик.

Больм и Леонтьев вошли, громко над чем-то похохатывая. Однокашники, всего третий год служившие в театре, они разительно отличались друг от друга наружностью. Кудрявый Больм бал ладен и по-мальчишески смазлив. Леонтьев же, являясь коротышкой от природы, казался еще короче оттого, что природа наградила его к тому же крупноватой и круглой головой, круглым носом и выпуклыми глазами. Однако в глазах сверкал живой огонек, а плотное тело двигалось упруго и ловко. Леонтьев первоклассно распоряжался им в танце, но подлинным, покуда скрытым его богатством был редкостный дар мима.

Взглянув издали на понурого Нижинского, Леонтьев вздернул брови, прошелся замысловатым ходом через зал и, оказавшись рядом, спросил, по-прежнему ли в школе всех по утрам заряжают кашей. Тот поднял глаза и не улыбнулся на заговорщицкую гримасу, но ответил приветливо и тихо. Леонтьев тоже вдруг сделался серьезным, забормотал, что незачем трусить и жаться. Но тут громкий удар в ладоши прервал его попытку ободрить будущего создателя Петрушки — роли, которую на русской сцене исполнил в том же трагическом ключе один Леонтьев.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.