Вацлав Нижинский

Спиной к зеркалу сидел неизвестно откуда взявшийся Легат. Он снова хлопнул, как выстрелил, в ладоши и раздраженно спросил вбежавшего помощника режиссера, где Павлова.

Тот не успел ответить, как на пороге появилась она сама. Вся в белом, с черными волосами, не поднятыми кверху, как у остальных танцовщиц, а опущенными плотными, гладкими крыльями на матовую покатость щек, раздувая ноздри нервного носа, Павлова направилась к Легату, и между ними завязался спор.

Нижинский уловил, что Павлову командируют в Москву по просьбе Горского, танцевать какую-то Бинт-Анту. Легата словно бы больше всего сердило это имя. Он повторял, что, конечно, раз у Мариуса Ивановича была в «Дочери фараона» Аспиччия, так у Горского ее непременно будут звать по-дурацки «Бинт-Анта», и делал ударение на первом имени. Наконец он махнул рукой: бросил Павловой, чтоб хоть сегодня она встала с Нижинским, и велел режиссеру вызвать назавтра Трефилову.

Потом, оборотясь к пианисту, который усаживался, растирая замерзшие на улице руки, Легат попросил его начинать. Тот заиграл прозрачно и нежно, но был прерван через несколько тактов. Легат развел танцовщиц по четырем углам и, снова дав музыканту знак, показал вступленье: встречный ход на пальцах, притом что руки, постепенно поднимаясь, кружили, как бы ветвясь, одна вокруг другой. Встретясь в центре, «розы» должны были, сохранив колеблющуюся поступь, продлить мотив цветения в хороводе, меняясь местами, изгибаясь, чтобы проскользнуть в воротца из собственных соединенных рук, на миг замирая в невысоких арабесках и снова кружась.

Музыка, не похожая на слышанную до сих пор, и столь удачно найденный пластический узор заколдовали Нижинского. Стоя все там же, он вытянулся на плотно сведенных, будто сросшихся в стебель ногах, изогнулся слегка и обвил руками голову так, что его грубоватые, утолщенные в суставах пальцы вдруг превратились в приоткрытые лепестки.

Он опомнился так быстро, что никто не успел заметить промелькнувший и исчезнувший набросок к будущему Призраку розы.

А дальше Легата потянуло в трафарет. Художник не мог в нем устоять перед покладистым, в общем-то, человеком, и созревший было замысел испортили танцовщицы. Каждой понадобился после выхода сольный кусок, и каждая стала показывать Легату то, что ей представлялось выигрышным. Преображенская — быстрый бег и подскоки на пальцах, Ваганова — широкие прыжки, Егорова — пируэты. Одна Павлова сохранила заданное не столько даже в подборе движений, сколько в ощущении природы цветка.

Танцовщики на самостоятельность не посягали. Но тут уже и Легат не нашел ничего оригинального для «бабочек», которых лучше бы ему назвать «мотыльками». Впрочем, танец их был все равно далек от таких подобий. Нужно было поддерживать в адажио танцовщиц, а в самостоятельном куске — соревноваться в виртуозности. Петипа, казалось, не без усмешки наблюдал с висевшего на стене портрета, как Легат показывает перепев, и не первый уже, вариации четырех кавалеров из «Раймонды».

Артистизма не требовалось. Легат имел причины обойти Фокина, когда выбирал исполнителей «бабочек». Тот все еще проговаривался о своем отвращении к правоверным танцовщикам, которые только и знают, что выстраиваться лицом к публике в прямую линию. В прямую линию, через ровные промежутки, их выстроили и сейчас, заставив прыгать и вертеться то в унисон, то по очереди. И Нижинский, поняв, что от него требуется всего лишь то, что он ежедневно проделывает в классе, легко опередил в легкости и проворстве актеров.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.