Вацлав Нижинский

9

18 января, на спектакле, где Павлову заменила хорошенькая, как фарфоровая статуэтка, Трефилова, успех имел не столько танец, сколько исполнители, а из них больше всех Нижинский. Публика была не балетная и аплодировала всем сразу. Но на сцене, когда опустился занавес, Легат потрепал по плечу дебютанта, Обухов его расцеловал, и сам Гердт с королевским великодушием сказал ему комплимент.

Любой школьник загордился бы. Этот же остался таким, каким был. Разве что на фоне поощрительных улыбок начальства и отношения товарищей, расколовшихся теперь на ненавистников и поклонников, сделалась еще заметнее его рассеянная отчужденность. Ему как будто было безразлично, издеваются над ним или хвалят. Пользуясь относительной свободой, он легче находил уединение, и по вечерам дежурные воспитатели, коим вменялось знать о времяпрепровождении воспитанников, озабоченно искали его по школе.

Один направился как-то на звуки музыки и, пройдя ряд неосвещенных залов, нашел Нижинского в последнем, маленьком и тоже совершенно темном. Он играл на рояле увертюру к «Тангейзеру», непонятно где и когда им услышанную, а как только воспитатель зажег свет, вскочил и, бросившись в угол, простоял лицом к стене, покуда тот не ушел обратно. Назавтра учитель музыки воспитателю просто не поверил. Нижинский манкировал его уроками и не умел разобрать по нотам простейшей пьески. Нижинский отмалчивался на все вопросы. Наконец, сам воспитатель подумал, что ему почудилось и про «Тангейзера» и про все вообще вчерашнее.

Нижинского часто видели с книгой. В тесной школьной библиотеке стояли на полках классики. Юный дичок узнавал из них жизнь, погружался в мир чужих чувств и не всегда доступных ему мыслей. Его, наверно, тревожила фигура лермонтовского Мцыри, понятен был порыв послушника к свободе во что бы то ни стало, любой ценой. Он страницами списывал из Пушкина и Гоголя, наивно веря, что научится писать так же. «Я многое переписал так, пока не понял, что это глупо, и не бросил», — признавался он, оглядываясь на недавние, но страшно далекие времена. Назвал он только одну книгу: «Я прочитал «Идиота» Достоевского, когда мне исполнилось восемнадцать лет, и понял его значение».

Понял, может быть, не все. Но героя полюбил как идеал, до которого пробовал подняться. Подняться хоть немного. Вровень стать не удалось никогда, а общее наметилось сразу и ошеломило.

Прежде всего в книге прочлась болезнь. Ведь время от времени Элеонора Нижинская возила детей навестить их старшего брата. Вацлав никогда не признавался матери, как страшен ему взгляд Станислава, взгляд, словно отгороженный от мира прозрачной стеной, не покидающая губ улыбка и его руки с бездеятельно шевелящимися пальцами. Да и в чем было признаваться? Он боялся не Станислава. Напротив, испытывал щемящую жалость при виде послушного молчальника, давно прошедшего бунтарский период болезни. Он боялся представить себе, что происходит за этим лбом, на котором мыском, совсем как у него самого, обозначался след выстриженных волос. Боялся каких-то тайных сравнений, предчувствий и скрывал их от матери, от себя самого.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.