Вацлав Нижинский

— Не пускают? — почему-то шепотом спросил он. Тот, захлебываясь от рыданий, кивнул. — Давай вместе попросим. — И повернулся к стоявшей в дверях даме: — Почему ему нельзя танцевать? Он совсем не маленький. От отлично поймет.

Сказанное подтвердилось. Нижинского понимали все. Между «балетмейстером» и «актерами», даже теми, кто был туповат и немузыкален, установились простые и естественные отношения. «Его умение репетировать с детьми было поразительно, — вспоминал Асафьев. — Как никто из нас, он умел пробуждать энтузиазм и внимание к своим планам и добиваться осознанного усвоения. Как никто, он возбуждал детское воображение, мастеря сложные, казалось бы, игры-танцы, и дивиться надо было, как мог он дисциплинировать внимание, не возвышая голоса и не кокетничая своей опытностью взрослого. Хористы и танцующие были у нас в возрасте от 8 до 13 лет. Исключением был маленький шестилетний Петька — приятель Нижинского».

Воспоминание Асафьева относится к ноябрю 1918 года, то есть ко времени, когда Нижинский, обуреваемый болезнью в швейцарском, — да, в швейцарском, как и князь Мышкин, тут совпало, — городке Сан-Мориц, мечтал вернуться в Россию и создать там танцевальную школу. Быть может, в его расстроенном сознании тоже проплывали звуки детского хора, обрывки сочиненных им танцев, серьезный, доверчивый Петька, когда торопясь, перечеркивая, повторяясь, он записывал пункты своей эстетической программы:

«Первая забота в «Школе танцевальной» должна быть забота о здоровье духовном и телесном…

Для того, чтобы ученик (ребенок) был духовно здоров, не достаточно только объяснений и чтений ему здоровых книг, но и примеры из собственной жизни — жизни учителей». К слову «учителей» он добавил в скобках — «взрослых», потом зачеркнул, исправил — «больших» и продолжал:

«Искусство может быть только там, еде есть здоровое чувство, посредством которого передаем свои мысли».

Тогда, в 1906 году, он был духовно здоров, а главное, независим, ибо суть своей души открывал только детям. Первоклассники училища знали, что всегда найдут у него защиту от насмешек и подзатыльников, щедро отпускаемых прыщеватыми заносчивыми юнцами. Особенно же популярен он был потому, что не «тыкал» тех, кто был хотя бы классом ниже, как было заведено, а обращался ко всем без исключения на «вы». Но собственные его школьные годы подходили к концу, близились выпускные экзамены.

В училище начальство было радо отделаться от странного ученика, блеснув им на спектакле. Экзамены Нижинский сдал кое-как, по подсказкам однокашников и самих учителей, державшихся мнения, что танцовщику науки не обязательны. В спектакле он, конечно, блеснул, хотя поставлен был в менее выгодные условия, чем в спектакле предыдущего года.

Там Фокин, явно полемизируя с «Розами и бабочками» Легата, поставил для Нижинского и своей ученицы Елены Смирновой, кончавшей школу, номер «Полет бабочек» на музыку Шопена. Полемизировал он на той же почве классического» танца, но отобрал в нем лишь то, что передавало смысл порхающего, безустанного полета в композиции то взмывающих, то стелющихся, то параллельных, то скрещивающихся линий. Дразнящая цыганистой красотой Смирнова казалась и впрямь диковинной южной бабочкой, Нижинский — таинственным чудом, бабочкой-фениксом, меняющим окраску в бликах света и тени, от близости деревьев или воды. Не прикасаясь друг к другу, они слетались, разлетались, свивали, встречаясь, круги, чтобы снова расстаться и прочертить воздушные трассы во всех направлениях сцены.

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.