Вацлав Нижинский

10

В 1907 году Обухов решил сам распорядиться показом своего выпускника, полагая, что уж кому, как не учителю, лучше знать талант Нижинского. Судил он с позиций танцовщика-академиста, а потому отобрал то, что представлялось ему вершиной и пределом этого амплуа.

Выпускной спектакль состоялся 15 апреля.

Нижинский, по отзывам рецензентов, «танцевал весь спектакль со всеми», — включая участие в балете «Саланга», скучно поставленном Куличевской на скучную музыку Шенка, — но похвалы получил самые общие. Писали, что он отличается «изумительной элевацией» и «огромным баллоном», что его «антраша и пируэты смелы и чисты: он делает их шутя». Намекали даже на то, что вот-де наконец замена «зело отяжелевшим кавалерам нынешней балетной труппы». Ничего более определенного и нельзя было сказать о вариации «Молния» из «Волшебного зеркала» или о танцах в pas de trois из «Пахиты» и прочих номерах. Главный успех пришелся на долю учителя, а не ученика, ибо рецензенты объявили выпускной спектакль «полным триумфом господина Обухова, преподавателя мужского отделения Театрального училища».

Впрочем, если Нижинский и танцевал «со всеми», то, однако же, не во всем. К Фокину его Обухов на сей раз не пустил. И не потому, что ревновал, а потому, что, подобно другим приверженцам академизма, не без опаски наблюдал последние опыты Фокина. Тот угрожающе отдалялся от традиций. В феврале, например, он поставил для благотворительного спектакля балет Щербачева «Эвника», где осуществил, наконец, свою излюбленную античную тему в «античной» — под Семирадского и Альма Тадему — пластике и одеждах. Вот Обухов и боялся, как бы Фокин не заставил гордость его классической методы — Нижинского плясать босиком или проделывать какие-нибудь гротесковые фокусы. На это он предоставил Фокину Розая.

Фокин откопал тогда среди сценариев, заброшенных дирекцией в долгий ящик, один, предложенный художником Бенуа, с готовой уже музыкой молодого композитора Черепнина. Сценарий назывался «Павильон Армиды», но Фокин взял из него лишь эпизод и назвал «Оживленным гобеленом». Старинный гобелен, на котором были «вышиты» фигуры Армиды и Ринальдо, окруженные свитой, оживал, чтобы после парада танцев вернуться в прежнюю неподвижность. Замысел ничего опасного не таил: картины и статуи оживали на балетной сцене с незапамятных времен. Но танцы, даже классические, смущали. Больше всего размытостью привычных форм да необычностью зачинов и финалов.

Что же касалось пляски шутов, в которой главенствовал Розай, то Обухов, увидев ее, задним числом порадовался, что не дал Фокину Нижинского. Шуты разводили по сцене такие узоры присядок, так подпрыгивали, чтобы, согнув колени, удариться ими прямо с прыжка оземь, так извивались ужами на полу и турманами взлетали в воздух, что классическому танцовщику от этого мог приключиться один вред. Розай же вытворял и вовсе неописуемые трюки.

Пляска шутов затмила и танцы Армиды — Елизаветы Гердт, хрупкой и в отца белокурой, и танцы Нижинского в остальном спектакле.

Розай, оправившись от потрясения, — в финале пляски, когда зал разразился криками «бис», он растерялся, забыл поклониться и нелепо застрял на сцене посреди других, еще менее опытных шутов, — ходил перед Нижинским козырем. Внутренне он злился: Нижинскому чужой успех, казалось, был так же безразличен, как и собственный.

Его заботили не мелкие дела соперничества, — завидовать и в голову не приходило, — а ответственность нового положения. Пора ученичества кончилась в тот майский день, когда он написал под диктовку канцеляриста, подчеркнувшего голосом все прописные буквы в словах: «Окончив полный курс в Императорском Санкт-Петербургском Театральном Училище по Балетному Отделению, имею честь покорнейше просить Контору Императорских Театров об определении меня на действительную службу артистом балетной труппы. Вацлав Нижинский».

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.