Вацлав Нижинский

11

18 мая, как раз когда все, по видимости, окончательно развалилось, театр Шатле наполнился отборной публикой первой генеральной репетиции.

Зал походил на разросшийся до огромных размеров салон, где все были более или менее знакомы. Парижское общество предстало как бы в разрезе, дающем круги и касты этого нарядного, жужжащего улья.

Один из журналистов, примостясь на удобном наблюдательном пункте, поспешно записывал в блокнот, шепча, чтобы не сбиться: «Министр иностранных дел, министр просвещения, министр финансов, английский посол, греческий посол, русский посол…»

Другой занимался знаменитостями литературной элиты, беря на заметку то плотного, с лихо закрученными а ля Вильгельм усами Октава Мирбо, то лысеющего, но изящно подтянутого, играющего моноклем на шелковом шнурке Анри де Ренье.

Театральный критик Роже Маркс провел по центральному проходу партера Огюста Родена. Мэтр завершал свой седьмой десяток, его длинная борода и откинутые со лба густые волосы были белы, но взгляд — пронзителен и молод. Музыкальный критик Пьер Лало беседовал с импозантным старцем — композитором Камилем Сен-Сансом и его учеником, тоже уже весьма почтенным Габриелем Форе.

В одной из лож блистала красотой и туалетом певица Лина Кавальери. Из соседней ложи очаровательная актриса Габриель Режан раскланивалась со своими русскими поклонниками, посетителями французской труппы в петербургском Михайловском театре. Балерина Оперы — Карлотта Замбелли, насмешливо подняв брови, рассматривала Изадору Дункан, кутающуюся во что-то, похожее на греческий пеплум. Иветт Гильбер, несравненная исполнительница шансонеток, любимица парижан, служившая моделью Тулуз-Лотреку, любезно улыбалась хозяйке фирмы Пакэн, диктующей моды всему миру.

Среди этого общества привлекал к себе внимание эксцентрично элегантный молодой человек. То был Робер де Монтескью, поэт и арбитр художественных вкусов в столице мира. Звенящим фальцетом он объяснял совсем юному начинающему поэту Жану-Луи Водуайе, что его друг, Марсель Пруст, не ходит решительно никуда, так как весь поглощен сочинением романа. Но здесь он получил бы такую массу впечатлений!.. Он, Монтескью, уверен: русские открывают новую эру в искусстве, нынешний день войдет в историю.

Незадолго до того как погас свет, вложу Мисси Эдвардс, жены редактора газеты «Ле Матен», заглянул Дягилев. Тонкая и умная женщина, чей салон был центром музыкально-художественной жизни Парижа, поняла Дягилева, едва он начал свой путь. Дружбу с нею сохранял до могилы всегда окруженный и всегда одинокий Дягилев. Мисся тоже любила открывать таланты, и сейчас позади нее, кроме почетного гостя — Клода Дебюсси и художника испанца Хосе Мария Серт, ставшего вскоре ее вторым мужем, сидел молодой человек, которого она называла «мой маленький Равель».

Дягилев был сдержанно возбужден, как полководец перед битвой. Он окинул взором переполненный зал, взглянул на часы, вытащив их из жилетного кармана, и, кивнув своей приятельнице, отправился за кулисы.

Занавес поднялся. По залу скользнул одобрительный шепот. Что бы ни было дальше, французы оценили вкус и верность стилю их старинной архитектуры. Потом воцарилось внимательное молчание, снова нарушенное, когда, контрастно к полумраку павильона, сцену залил ослепительный свет, в раме зелени открылся замок, журча взвились фонтаны и персонажи ожившего гобелена начали свой пышный маскарад.

 

<< Назад < Вернуться к оглавлению > Далее >>

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

HTML tags are not allowed.